Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
Комментарии
2014-10-14 в 12:49 

649 слов.

У Робеспьера жуткие массивные гоглы, с тёмными стёклами, перемотанные бечёвкой, держащиеся на честном слове. На шее болтается выцветший шарф с восточным узором, в рукав воткнуты булавки, в карманах плаща листовки и деньги - настолько мало, что незачем заводить под них кошелёк. Ещё были карманные часы, но он их продал в прошлом городе: Достоевскому нужны были лекарства, так что было не до сантиментов. А ведь эти часы - единственное, что оставалось у него от отца. Впрочем, Робеспьер никогда не относился с пиететом к своему прошлому. В его родном городе нет ничего, кроме угля, смолы, да смога вместо неба. Наверное, поэтому он и не болеет: если ребёнок способен вырасти в таком месте, то ему уже ничто не страшно.
У Достоевского прекрасный дорогой костюм, побуревший от пыли. Кроме этого у него есть только пишущая машинка, да медальон на шее. В медальоне бледная фотокарточка того, о ком теперь уже точно не стоит вспоминать. Продавать нечего: медальон слишком дёшево выглядит, и слишком дорог для самого Достоевского, машинка им нужна больше всего остального: должны же они на чём-то печатать свои листовки. Можно было бы продать туфли, но хорошая обувь - это не то, чем можно разбрасываться, где они ещё такую купят?
Да нигде. Столицы больше нет. Нет улочек, по которым прогуливался Достоевский, нет каналов, в чью водную гладь он вглядывался по ночам. Нет того дома, под чьими окнами он ходил; впрочем, о нём воспоминания давно пора стереть. Столичный мальчик повзрослел, переболел, пережил. И нашёл себе нового друга.
Робеспьер некрасив, но это почти не замечаешь. А когда замечаешь, то уже всё равно. Всё равно, кто находит лекарства, меняет бинты, кормит каким-то чудом добытым бульоном. Всё равно, кто прижимает к себе ночью, делится своим теплом, дышит в шею. Пожалуй, даже лучше, что это он, а не тот, о котором вообще никогда лучше не вспоминать.
Достоевский красив, как хрупкая фарфоровая статуэтка. Бледная кожа, длинные ресницы, красивые руки, выступающие косточки. Когда он стучит своими тонкими пальцами по клавишам печатной машинки, кажется, что они вот-вот сломаются. Но нет, столичный мальчик только кажется таким слабым. Он выздоровеет, и всех переживёт. В том числе и Робеспьера, который старше, так что это логично. По крайней мере, он так говорит, и Достоевский устал ему в этом перечить. Если уж тот начнёт о чём-то говорить, то его не переспоришь.
Робеспьера так прозвали, конечно, за его листовки. Раньше ещё звали революционером, но перестали. Это уже не революция, это выживание. Прозвище Достоевского прижилось из-за машинки, а уж почему на ум пришёл именно этот писатель - непонятно. Опять же, так даже лучше. Зачем им имена?
Достоевский умеет быстро печатать и петь тонким голосом. Он иногда поёт, когда нечем занять себя до рассвета, а Робеспьер спит крепко и не слышит. А может и слышит, просто притворяется спящим, кто его знает. У Достоевского болезненная бессонница, и он поёт печальные песни, те, что он слышал в своей тоскливой столице, те, которые были ему такими близкими. Ему тогда казалось, что они про тёмную воду, про безлунные ночи, про ступени дома, про того, чей портрет привычно жёг грудь. Про те слова, сказанные и несказанные, которые уже не вернуть, и которые уже некому сказать. А теперь оказалось, что эти песни - про дороги, пыль, кашель, бессонницу, гной на ранах, листовки, безликие города, тёплый бульон, тёплые руки, тёплое дыхание. Достоевский поёт эти песни и думает, что для Робеспьера они, наверное, тоже о чём-то другом.
Достоевский хочет жить. Он умеет находить хорошее во всём новом, хоть и трудно привыкнуть к боли, к голоду, к постоянному чувству стыда перед своим новым другом за все причиняемые неудобства. Но он верит, что лекарства поставят его на ноги, что, печатая листовки, он помогает, что вместе они делают важное дело. Неважно, что столицы больше нет, а скоро не будет и денег. "Ничего, как-нибудь выживем", - хрипло тянет Робеспьер, ероша его светлые волосы, прижимая к себе. Достоевский утыкается носом в его шарф, льнёт ближе, закрывает глаза и, чувствуя, как проваливается в сон, бормочет: "Мы уже выжили".
И это ли не повод порадоваться.

URL
2014-10-16 в 22:00 

Parafron
read or die
Дивно.

2014-10-18 в 10:03 

Cammie Greene
Глаза у меня были голубые, а туфли старые, и никто меня не любил.
замечательное исполнение, замечательно проработанные персонажи. я в полном восторге
не з

2014-10-18 в 10:18 

Parafron, Cammie Greene, спасибо, автор рад, что смог угодить читателям)

URL
   

инТИМная летопись соционических оргий

главная